Я заканчиваю школу и хочу уехать из России
Мысли о будущем на родине вызывают у меня панику: я не понимаю, что тут можно делать
В 2025 году из школ выпустятся ученики, родившиеся во время второго срока президентства Владимира Путина — периода, для которого характерно огосударствление экономики и сворачивание реформ, давление на СМИ и свободу слова. Большую часть этого времени 17-летняя Дарья из Москвы (имя изменено по ее просьбе) знает из истории и рассказов родителей, а теперь регулярно слушает участников войны во время «Разговоров о важном». Она рассказала «Холоду», каково взрослеть в современной России и быть подростком-квиром оппозиционных взглядов.
До начала войны я была скорее аполитична. Опять же, я еще училась в средней школе и считала, что детей все это не касается: условно, пока я не плачу налоги, политика — это не мое дело. Мне кажется, что в развитых, мирных, адекватных, демократичных странах так и есть.
Я была в седьмом классе, когда были протесты из-за того, что посадили Алексея Навального. Я училась в московской школе, мы это обсуждали, у моих ровесников были разные мнения: кто-то собирался пойти на протесты, кто-то занимал провластную позицию. Я тогда думала: буду взрослой — буду о таком думать. Но, как бы, потом один дед решил, что мне нужно срочно повзрослеть.
Я резко окунулась в коллективную вину, стыд за свою страну, беспокойство за ее и свое будущее
То есть, когда началась полномасштабная война, мне пришлось во все это вникнуть, потому что такому важному событию нельзя не уделить внимание. Я уделила и сначала, конечно же, была в ужасе, в истерике. Февраль и март я вообще не помню, я была в каком-то перманентном ужасе, постоянный думскроллинг (пролистывание новостной ленты, где преобладают плохие вести. — Прим. «Холода»). Позже я стала вникать, потому что мне нужно было знать, кто прав, кто виноват. И я быстро поняла, что виновата Россия, которая напала на другую страну.
Я резко окунулась в коллективную вину, стыд за свою страну, беспокойство за ее и свое будущее — так ощущалось это вынужденное взросление. Стало необходимым многое знать, и в этом всем еще нужно было как-то барахтаться.
Два разных общества подростков
У нас дома никогда не смотрели новости по телевизору. Он у нас есть, но мы на нем смотрим только скачанное кино. Поэтому у меня не было доверия телевидению или государственным каналам, привычки их смотреть. У меня семья не какая-то супероппозиционная, но не было привычки у родителей славить царя. Профессия родителей с работой с информацией никак не связана: папа работает в автомобильной сфере, мама занимается дома детьми.
Я читала «Холод», «Медузу», смотрела «Дождь». Я не выбираю отдельных политиков, кого буду смотреть и слушать, из персоналий выбираю политолога Екатерину Шульман. Мне предпочтительнее читать СМИ, потому что в них все просто по делу, без личной окраски, а у политиков — поди разберись, кто с кем выясняет отношения сейчас и в чем предвзят.
Знакомых в Украине у меня тогда не было — только впоследствии появились — просто меня в целом это событие ужаснуло. И так совпало, что в ленте соцсетей у меня в начале войны оказалось много адекватных, оппозиционно настроенных людей. Сейчас у меня друзья-квиры, друзья-оппозиционеры, и получается пузырь, где я могу обсудить происходящее. И есть пространства, в которых я могу спокойно говорить о политике даже с малознакомыми людьми, например, фандомные сборища (сообщества поклонников какого-либо произведения или селебрити: фильма, книги, актера и так далее. — Прим. «Холода»).
Но, когда я выхожу из этого пузыря, оказывается, что почему-то мои сверстники не везде такие адекватные. Для меня это было удивительно: ну, ладно, есть какие-то тупые взрослые, но подростки почему?
Я вижу два абсолютно разных общества подростков, два разных вида зумеров. У людей из моего пузыря — а он довольно обширный, это не два человека — очень свежие взгляды, с которыми я согласна, адекватные, оппозиционные, толерантные. А в реальной жизни за пределами пузыря я вижу, как подростки порой поддерживают жестокие вещи, у них консервативные взгляды.
В школе я вижу у ровесников поддержку власти, Путина, увлечение войной. Парни из младших классов, например, играют не просто в войнушку, а в украинскую войну. У нас в классе парни как-то все повально за компанию побрились, потому что собрались на следующий год в армию. Показывают зетки — из пальцев складывают, обсуждают политику, происходящее на фронте.
Возможно, у кого-то это идет из семьи или от окружения. У меня брат как-то в тиктоке насмотрелся видео и стал доказывать, что в Украине «злые страшные хохлы, которых надо перебить», что эта война — «защита Донбасса». Мы его потом всей семьей переубеждали.
Но ладно парни: я их умственными возможностями в подростковом возрасте не особо восхищаюсь, однако я вижу много девушек, которые тоже все это активно поддерживают. Я познакомилась с девушкой, мы интересно общались, многое обсуждали, например, квир-литературу. А потом я узнала, что она радостно в своих соцсетях объявляла о том, что идет на концерт Шамана (один из главных пропагандистских артистов и исполнитель песни «Я русский». — Прим. «Холода»). А как вообще это сходится у нее в голове? Есть моменты, где можно еще как-то применить двоемыслие, быть согласным с одним и в то же время с прямо противоположным. Но, как зигуют некоторые квиры, я все еще не понимаю.
Многие, как мне кажется, не вне политики, а просто защищают свою психику: не смотрят регулярно новости и политиков, но все еще считают, что война — это плохо, что Путин — тиран. Но у них нет сил вникать и изучать все досконально. Я тоже не то чтобы досконально изучаю, но стараюсь быть в курсе основных событий. А для кого-то это слишком травмирующе, поэтому кто-то в это не лезет.
Блокировки, на мой взгляд, на подростков вообще никак не влияют. Скачать VPN — ни для кого не проблема. Более того, и провластные подростки тоже смотрят ютуб, скачивают себе моды на тикток, чтобы в нем сидеть, а разобраться в модах посложнее, чем скачать VPN (моды на тикток — модифицированная версия приложения, которая стала необходима российским пользователям после начала войны. Основное приложение перестало работать на территории России после принятия закона о военных «фейках». Пользователи с российскими ip-адресами не могли выкладывать ролики в соцсеть и просматривать контент из других стран. После того как тикток весной 2024 года вновь стал доступен в России, ситуация не изменилась: он по-прежнему показывает только ролики из России и в основном старые. — Прим. «Холода»).
Смертельные билеты
Война сильно повлияла на мои планы на будущее и мою жизнь. Мне кажется, даже чересчур, но я ничего не могу с этим поделать. Я принимаю все близко к сердцу. Я не смогу завести здесь семью в силу своей ориентации, боюсь заводить отношения, потому что это небезопасно, боюсь покупать квартиру — все нестабильно.
Поэтому хотелось бы, конечно, уехать. Я считаю, что здесь будет только хуже, и боюсь, что если я здесь поступлю в университет, то еще четыре года буду привязана к России. И я боюсь, что у нас нет этих четырех лет: за это время закроют границы, ужесточат законы, тут станет жить невозможно: как в [мультфильме] «Масяня», будут выдавать смертельные билеты на то, чтобы все пошли и убили себя.
Я считаю, что здесь будет только хуже, и боюсь, что если я здесь поступлю в университет, то еще четыре года буду привязана к России
При этом, при всем хейте в сторону Москвы, я люблю свой город, и, если я уеду, я буду очень сильно тосковать. Но сейчас у меня нет никаких светлых чувств к чему-либо в России, кроме этого места. Хотелось бы, конечно, поступить за рубеж, но я не уверена, что у меня хватит сил на это. Я сейчас в таком состоянии, что даже не могу выполнять какую-то базовую работу по дому, делать задания по учебе, не говоря уже о том, чтобы как-то усиленно готовиться к поступлению — тем более к поступлению за границу. Я и домашку не всегда могу сделать.
Возможно, это депрессия. У меня она не диагностирована. Я боюсь в России идти к психиатру, потому что боюсь, что мне это повредит, если буду сдавать на права, а я всю жизнь мечтала водить машину. И эта депрессия, конечно, вызвана и политическим положением, и этим бесконечным ужасом.
В восьмом классе было еще как-то более-менее, а с девятого начались депрессивные эпизоды. То есть мне вдруг в какой-то момент становилось все равно, я скатывалась по учебе, переставала посещать кружки, которые очень любила, даже мылась довольно редко. И потом в какой-то момент я будто бы приходила в себя и такая: «Блин, у меня везде двойки, куча прогулов, в комнате — срач, господи, что происходит!». И все это разгребала. И так полтора-два месяца активно, потом снова провал. А потом эти провалы просто перестали прекращаться.
Взрослые ждут, что мы будем продолжать работать в обычном режиме, учиться, готовиться к ЕГЭ. Взрослые ждут, что мы просто будем спокойно в этом мире существовать. И кому-то это действительно удается. Я иногда, честно говоря, завидую людям, кому удается просто делать вид, что все окей. У меня так не получается. Взрослые будто говорят: вы подростки, а мы сами разберемся, мы взрослые. Родители мои тоже так говорят: мол, ты занимайся своей жизнью, это твоя зона ответственности, учеба, твое будущее, хобби, а взрослые дела — это взрослые дела. Но по сути взрослые — не мои родители, конечно, — сами нас втягивают в политику, ведя «Разговоры о важном» в школах.
То есть, условному Навальному нельзя собирать митинги из подростков, а значит, учителям можно приводить в школу «героев войны», которые убивали людей, а теперь их пропускают в учебное заведение. Это адекватно вообще? Несколько раз к нам приходили отставные военные или те, кто в отпуске и собирается обратно на войну. Нас об этом не предупреждали — видимо, боялись, что все резко заболеют. А за прогулами «Разговоров о важном» следят больше, чем за прогулами нормальных уроков.
И вот ожидается обычный «разговор о важном», ты приходишь, думаешь: спокойно посижу в наушниках, позанимаюсь своими делами. А тебе внезапно говорят, что все будут в актовом зале слушать этого дядечку. И вокруг сидит куча учителей, которые следят за тем, чтобы никто не сидел в телефонах и чтобы все с воодушевленными лицами смотрели на этого дядьку. А он рассказывает, как воевал. Естественно, официальную повестку, что там ужас и кошмар, а мы такие освободители.
Хотя сами «Разговоры о важном» — это не только политика. Иногда может быть разговор, приуроченный к Дню отца или Дню учителя, к дню памяти какого-нибудь героя Великой Отечественной войны. Как концепт «разговор о важном» мог бы даже быть неплохой штукой. То есть общее просвещение по важным праздникам, вопросам, я бы послушала. Но большинство из этих как будто бы невинных тем сопровождались видео, в которых школьники берут интервью у депутатов, у Путина. Можно же было бы без них обойтись?
Честно говоря, я виню себя, что я не смотрела раньше видео Навального, не изучала его повестку. Это было большим упущением для меня, а сейчас уже как будто бы поздно. Но я всегда считала, что с ним абсолютно не по-человечески обошлись, что сидит он ни за что, что его отравили. Это была не симпатия в том смысле, что он — мой политик, я разделяю его программу. Это было скорее, что он — человек в объективно тяжелой ситуации, несправедливой, и поэтому я на его стороне. Возможно, если бы я подробнее о нем посмотрела и почитала, я бы в нем разочаровалась или, наоборот, больше бы убедилась, что это все-таки мой политик.
Я не знала, что по мне так сильно ударит его смерть. Мне было очень плохо, возможно, потому что он все-таки для меня был больше символом, чем человеком. Этот символ у нас отняли, и мне было из-за этого очень печально. Я была на его могиле, и тоже там испытывала довольно глубокие чувства. Для меня это стало решающим моментом, который дал понять, что в России все уже совсем плохо. Из последних новостей меня воодушевил обмен политзаключенных. Это действительно меня обрадовало, потому что такие хорошие новости сейчас редкость.
Запрещенный контент и осознание себя
Мне повезло: у меня не ватные родители. Я видела много жалоб подростков на родителей противоположных взглядов. А я могу с мамой поговорить о политике. Я обсуждала с родителями возможность моего отъезда, финансовые вопросы, куда я могу поступать, какие вузы рассматривать. Но мысли о будущем сейчас у меня вызывают панику, потому что я вообще смутно представляю, что мне делать в этой жизни.
Хотелось бы, как в американских сериалах, просто развлекаться, проживать этот период и не переживать из-за стольких вещей. А на деле ты переживаешь, нужно кучу всего решать и при этом изменить вокруг ничего не получается. Радует, что я состою в ру-фандомах и мы можем с участниками встретиться, что-то обсудить. Мне спокойнее, когда я ухожу в обсуждение нереальных персонажей, ситуаций. Также важная часть моей биографии — написание стихов о войне. Когда-нибудь, если уеду, можно будет выпустить сборник.
Мы, конечно, не жили в свободных 2010-х, когда вообще, говорят, все можно было. Я тогда пешком под стол ходила, но, говорят, и фестивали какие-то с ЛГБТ-фильмами были, и все что хочешь. В 2013 году запретили пропаганду ЛГБТ среди несовершеннолетних, но все еще можно было относительно свободно купить книги, посмотреть сериалы. И мое поколение это застало. У меня незаконная коллекция печатной квир-литературы, которую я доставала через «Авито», через друзей.
Все это еще можно найти, но только если прям сильно ищешь. Я не столько беспокоюсь за себя и за сверстников, потому что мы все это еще успели хотя бы что-то посмотреть и знаем, что нам искать. Я больше беспокоюсь за новое поколение квиров, которые, когда приняли закон, были маленькими, а сейчас пришло время себя осознавать.
Я себя в 13 лет осознала как квир, и вот кому-то сейчас тоже нужно искать какую-то информацию: кто я, что я, что со мной происходит, нормально ли это, здоров ли я? И они найдут, что нет, ненормально, нездоров, и никакой репрезентации в России уже не увидят. А где найти эту репрезентацию, они могут, в отличие от моего поколения, и не узнать. И вот это уже большая проблема.
