Мой муж изнасиловал нашу дочь
Я посадила его в тюрьму. Теперь меня преследуют
43-летняя алматинка Анар Боранбаева — мать семерых детей. Она много лет подвергалась насилию в отношениях со своим гражданским мужем, пыталась сбежать от него, но каждый раз возвращалась, пока однажды насилие не коснулось ее детей: она застала мужа за насильственными действиями в отношении их четырехлетней дочери. В 2021 году ей удалось посадить его в тюрьму, но ее семья все еще страдает от произошедшего. Анара рассказала «Холоду» о том, как все это произошло, как она преодолевает чувство вины и как мирится с преследованиями и осуждением.
Отчий дом
До четырех лет я жила у маминых родителей в Уральске. Бабушка с дедушкой относились ко мне как к принцессе, и у них дома царила демократия: мне позволяли выражать свое мнение и проявлять любые чувства и эмоции, даже к моим истерикам относились нормально. Но когда я чуть подросла, родители вернули меня к себе в Алматы, и там у меня началась совсем другая жизнь. На вид у нас была образцовая семья, но на самом деле отец был жестким и жестоким человеком: избивал меня и мать. При этом он никогда не трогал моего брата, который родился, когда мне было шесть лет.
Дома у нас царил культ мальчиков — брата и отца, я же чувствовала себя рабыней. Когда к нам приходили гости, родители предупреждали меня об этом заранее. Я знала, что, если сделаю недовольное лицо при гостях — мне это вернется стократ. Также я знала, что не могу прикасаться к сладостям, которые приносили гости, так как они для брата.
Мне приходилось быть услужливой и удобной, мириться с реальностью, в которой это норма, что отец бьет жену и дочь. Свои школьные каникулы я проводила у бабушки с дедушкой, много читала и обращала внимание на то, что семейные отношения в книгах описаны не так, как выглядят у нас. Мне сложно было свыкнуться с происходящим в отчем доме, и в 18 лет я оттуда сбежала.
Вышло это так: я занималась тхэквондо. Мой тренер, на 12 лет меня старше, неожиданно предложил мне выйти за него замуж. Я «схватила его в охапку»: сразу же приняла его предложение и попала в очень хорошую семью. У меня были нормальные отношения со свекром, свекровь так и вовсе была одним из самых добрых людей, которых я когда-либо встречала. Она всегда меня поддерживала и была на моей стороне, даже когда мы ссорились с мужем. А ссорились мы часто. Мой муж, как давний холостяк, привык думать только о себе и не был приспособлен к семейной жизни, я же с присущим мне тогда юношеским максимализмом пыталась его изменить. Из этого ничего не выходило — он пропадал в разъездах, пока мы с его матерью тихонько тащили двоих детей. Я их родила в 2002 и 2004 годах, а в 2006-м ушла от мужа. Это случилось без ссор и скандалов — просто мы оба признали, что слишком разные.
Дети продолжали видеться с отцом, но на постоянной основе жили со мной в съемной квартире. Я вышла на работу: чередовала смены на авиакассе с работой администратором в ночном клубе. Со временем родители попросили меня вернуться к ним: у нас в Казахстане считалось позором, что я, оставшись без мужа, живу одна с двумя детьми. К тому же родители хотели, чтобы помимо своих детей я заботилась о брате, который тогда уже ходил в колледж: кормила его, одевала и содержала дом в чистоте. В отчем доме я не продержалась дольше полугода: не смогла больше переносить вид недовольного мной отца и снова ушла в одиночное плавание.
Мужское внимание
Новую съемную квартиру мне помог найти маклер по имени Бакытжан. Он стал приходить к нам во двор. Я возвращалась домой с работы и каждый вечер видела его: он ждал меня то с тортом, то с цветами. Раньше мужчины никогда за мной не ухаживали. Внимание Бакытжана мне льстило, но я не знала, как реагировать на комплименты и подарки, пребывала в растерянности и иногда воспринимала их агрессивно.
У нас в Казахстане есть такое понятие как «уят» — стыд или позор. В ту пору считалось, что женщине стыдно быть одной с детьми, но еще стыднее, будучи в разводе и с детьми, быть заподозренной в связи с другим мужчиной.
Я старалась не попадать в поле зрения и осуждения людей, жить тихонько, как мышка
Бакытжан тоже это понимал и держал дистанцию. Мы встречались на нейтральной территории — ко мне в дом он был не вхож. Бакытжан, как и первый мой муж, был старше меня на 12 лет. Рассказывал про себя, что у него нет детей, никогда не был женат и что у него несколько подработок. Мне он казался человеком обходительным, и спустя год с хвостиком его ухаживаний я познакомила его с детьми. Он стал заходить к нам домой, и мы два раза съездили вчетвером в отпуск.
После этого мы стали жить вместе, хотя так и не расписались. Дети относились к Бакытжану хорошо. Им не хватало внимания со стороны их отца, а Бакытжан о них заботился, забирал на машине из школы, когда погода была тоскливой. Однако спустя полгода совместной жизни (до этого он полтора года за мной ухаживал), когда я была беременна нашим первым общим ребенком, Бакытжана будто бы подменили. Он стал много выпивать и перестал работать. Выпив, становился агрессивным, и каждая его попойка перерастала в скандал. В один из таких вечеров Бакытжан очень сильно меня избил. Тогда я схватила детей и сбежала от него, но вскоре вернулась: Бакытжан пообещал исправиться. И он действительно устроился на работу и на какое-то время бросил пить. Однако вскоре все повторилось.
Я несколько раз от него уходила, но каждый раз возвращалась. Как и многие женщины, я хотела верить, что он изменится, станет таким, как прежде. Я родила ребенка, но и это ничего не поменяло. В итоге, когда ребенку было три-четыре месяца, я после очередного избиения сбежала вместе с детьми к родне в Уральск. Бакытжан названивал мне и дяде, у которого я жила, просил меня вернуться. Спустя больше полугода постоянных звонков дядя посадил меня за стол и сказал: «Ты один раз уже вернулась к родственникам после брака. Уходить от мужчины еще раз, мне кажется, не выход из положения. Но ты решай сама».
Я и раньше чувствовала себя у дяди не в своей тарелке. У него большой дом, в выходные туда съезжались многие мои родственники, и все смотрели на меня с некоторым недоумением: что это здоровая девица, у которой руки и ноги на месте, сидит у дяди на шее? Я и сама чувствовала, что навлекаю на него позор, а когда дядя сел со мной поговорить, поняла, что меня технично выгоняют.
Хотите рассказать свою историю «Холоду»? Напишите нам!
Я стала думать над тем, чтобы вернуться в Алматы и жить там одной с младшим ребенком, а старших забрать от родни, когда встану на ноги. Но поняла, что в Алматы Бакытжан меня все равно найдет. Не видя иного выхода, я сообщила ему, что возвращаюсь. Он купил нам билеты. Старшие дети остались с родственниками: я не хотела вырывать их из учебного процесса, а также не знала, какой будет для них жизнь с Бакытжаном. Еще до моего приезда он предупредил меня, что в первую очередь мы с ним поедем в Алматинскую область навестить его семью.
Жизнь за трехметровыми воротами
Бакытжан привез меня к своему дальнему родственнику. Как мне показалось, приняли меня радушно: меня с ребенком поселили во времянку — отдельную от дома постройку на другом конце большого двора. Первые три-четыре дня все было хорошо, но потом начался сущий ад. Муж уехал в город, а я в Алматы так и не вернулась: осталась за трехметровыми воротами без связи и средств к существованию. Родственники мужа отобрали у меня телефон, денег он не присылал, и единственное, что у меня было, — это детское пособие. Продукты мне приносили родственники мужа, и я готовила на всю семью.
Меня очень редко выпускали из дома без сопровождения — несколько раз я была с ребенком в поликлинике, в остальное время он всегда оставался дома, а я, например, помогала родственникам мужа на базаре. Во время этих вылазок я несколько раз пыталась связаться с тетей и матерью, но они не подняли трубку.
Муж приезжал к нам редко и всегда был пьян. Первое время я требовала, чтобы он вернул меня в город, и говорила, что сбегу из-под надзора его семьи. Такие скандалы неизбежно заканчивались побоями. Однако однажды он меня все-таки послушал, и мы вернулись в город — в квартиру, которую сняли на мои отложенные пособия. Я несколько раз вызывала полицию, но сотрудники приезжали и сразу же уезжали — их не волновал вопрос бытового насилия.
В городе мы прожили недолго: муж пропил все деньги, которые у него были, и решил вернуть меня к своим родственникам. Вскоре я поняла, что снова беременна. Я это не планировала — более того, специально, чтобы предотвратить подобное, после третьего ребенка поставила спираль. К сексу муж меня принуждал, а я просто не могла ему сопротивляться.
В эту беременность я ни разу не побывала у гинеколога и родила дочку в машине скорой помощи по дороге в городскую больницу. Как только у нее отпал пуповинный остаток, меня вернули в заточение. Но тут я решила, что с меня хватит, и при первой же возможности сказала мужу и его родственникам, что мне надо с детьми в поликлинику. Так я сбежала в город. На руках у меня были только наши с детьми свидетельства о рождении и небольшие накопления с пособий.
Я помогала людям, а в моей семье был ад
У меня не было никакого представления, что я буду делать дальше с грудным ребенком на руках, но нам повезло. В поисках жилья я обнаружила общежитие при театральном училище. Там нам выделили маленькую комнату с санузлом и устроили меня на работу. По ночам я мыла посуду в столовой в общежитии, получала 100 долларов — 50 отдавала за комнату. Жилось сложно, я не спала по ночам, и мне было тяжело расставаться с детьми. Каждый раз я договаривалась с девочками, живущими в общежитии, чтобы они за ними присматривали. Но у нас был кров, и мы наконец были на свободе.
Однако через четыре месяца меня уволили, и я осталась с детьми на улице. Я позвонила маме и попросила ее о помощи. Первое время мы с детьми жили у мамы с отцом, а потом я встала на ноги: обучилась оценке недвижимости, стала работать агентом по продаже жилья, и мы переехали в отдельную квартиру. Все это произошло стремительно. В начале 2018 года мы остались на улице, а в конце того же года я уже открыла собственное риелтерское агентство. Изначально я ничего не понимала в этом. Пошла обучаться из-за того, что у мамы на районе сдавалось в аренду и продавалось много квартир, и я подумала, что эта сфера деятельности пользуется спросом. Но со временем я набралась опыта и решила открыть собственное дело.
Мы стали набирать риелторов — и на собеседование пришел Бакытжан. Я не знаю, зачем опять впустила его в свою жизнь. Никакой любви у меня к нему не осталось, но я все еще мечтала восстановить семью. Бакытжан изменился — по нему было видно, что он бросил пить. Он также взял машину и принялся таксовать.
Я взяла его к себе на работу, и мы опять стали жить вместе. Чуть больше полутора лет все было хорошо: Бакытжан действительно не пил и больше не поднимал на меня руку. Мы развивали бизнес, я наняла детям няню, и они пошли в садик. Я родила еще двойню, и мы собирались перевезти к нам моих старших детей из Уральска. Я думала, что наконец-то все улеглось и муж понял, что нельзя жить так, как он жил. Он попросил у меня прощения и сказал, что раскаялся в том, что бил меня.
Но незадолго до пандемии он попал в серьезную аварию. По ночам он продолжал таксовать — это была его дополнительная подработка — и врезался в крутую машину: неведомым образом отыскал на дороге, наверное, единственную Maserati у нас в городе. Люди не пострадали, но в результате аварии обе машины перевернулись. По всем камерам было видно, что мой муж единолично виновен в аварии. У него начались судебные тяжбы с владельцем второго автомобиля. От безысходности он снова стал пить и поднимать на меня руку.
Чтобы купить выпивку, он стал таскать украшения и бытовую технику из дома, сдавать их в ломбард, вынес и дорогие компьютеры из офиса, которые я брала в лизинг. Я же к тому моменту успела влезть в жуткие долги, чтобы оплатить ему адвокатов и выплатить штрафы и компенсацию, которую ему назначил суд, признав его виновным в аварии.
Вскоре началась пандемия, и бизнес мне пришлось закрыть. Я устроилась на работу в колл-центр акимата (мэрии. — Прим. «Холода»). Отвечала в основном на звонки женщин. Многодетные мамы звонили и рассказывали, как остались без работы, крова и хлеба из-за пандемии. Также в колл-центр звонили женщины, столкнувшиеся с домашним насилием.
В попытках помочь им я нашла фонд «Не молчи» (казахстанский фонд помощи женщинам и детям. — Прим. «Холода»), познакомилась с его основательницей Диной Смаиловой и стала направлять женщин за помощью к ней. Я помогала другим, но никто не знал, что в моей собственной семье настоящий ад: муж пьет, избивает меня и детей.
Хотя я несколько раз и писала заявления на Бакытжана в полицию, мне было очень сложно признаться в происходящем людям из моего окружения: для меня это было немыслимым позором. Я боялась, что огласка навредит детям и меня выгонят с работы в акимате. Дине я тоже боялась открыться, потому что тогда еще не очень хорошо ее знала.
Но в мае 2020 года, когда муж избил нашу четырехлетнюю дочку до синяков, я решила, что не могу больше молчать. Тогда я отправила фотографии побоев Дине и попросила ее помочь. «О болезни неприятно говорить, но это нужно делать. Дальше — больше», — сказала мне Дина и довела дело до суда. Бакытжана признали виновным в избиении дочери, но в качестве наказания назначили только штраф в 17 тысяч тенге (три тысячи рублей по актуальному курсу. — Прим. «Холода»). Его выплачивать пришлось мне самой, так как муж нигде не работал.
Весь в крови он держался за подоконник, а я пыталась его спихнуть
На тот момент я снова была беременна. С начала пандемии я спала с детьми в одной комнате, отдельно от мужа. Но он воспользовался мной, когда мы в очередной раз поругались из-за денег. Он хотел купить выпивку с детского пособия, я запретила, и он избил меня до полуживого состояния, а потом изнасиловал.
После суда я решила, что рожу и порву с мужем, и привезла к себе старших детей из Уральска. Однако 19 октября 2020 года, когда у меня отошли воды и я уехала в больницу рожать, получилось так, что их не было дома. У дочки были дела, сын уехал проведать свою бабушку, которая приболела. И младшие дети остались с отцом одни. У меня от этого было неспокойно на душе — вдруг Бакытжан напьется и их изобьет, пока ни меня, ни старших детей не будет рядом, чтобы их защитить.
20 октября я родила и на следующий же день заспешила домой, подписав расписку о самовольной выписке из больницы. Там меня ждали перепуганные дети — они не садились за стол с отцом и жались ко мне, но объяснить, что произошло, не могли. Я стала выяснять это у мужа, он разозлился на меня за такие вопросы, собрал свои вещи и ушел, хлопнув дверью.
3 ноября он вернулся с двумя своими тетками — якобы хотел показать им новорожденную дочь. Я их впустила, накрыла на стол. В гостях у меня была моя подруга, которая помогала с малышкой. В какой-то момент после ужина, когда я встала у раковины мыть посуду, я заметила, что вижу всех детей, кроме четырехлетней дочки.
Я стала спрашивать, где она, и дети сказали, что папа пошел ее укладывать спать. Подбежав к спальне, я поняла, что дверь заперта. Я принялась ее выбивать и с третьей попытки вынесла ее. Думаю, я тогда уже была в состоянии аффекта, потому что обычно сил во мне немного. Внутри комнаты я увидела такую картину, от которой мне снесло крышу. Дочка голая плачет, муж закрывает ей рукой рот. Я толком не помню, что происходило потом.
Подружка, которая прибежала на шум, рассказывала мне потом, что я бросилась на мужа и ударила его так, что он стукнулся головой о батарею. Несмотря на это, он успел убежать в ванную комнату и, пока я пыталась туда проникнуть, подмылся и оделся. Я позвонила в полицию и Дине — я этого не помню, но Дина рассказывала, что я кричала в трубку. А она говорила нам с подругой, чтобы мы ни в коем случае не мыли ребенка, потому что нужно будет освидетельствование. Потом я вытащила мужа из ванной и поволокла его в дальнюю комнату, где, судя по всему, пыталась выбросить его из окна.
Полиция, которую вызвала подруга, увидела разбитое окно и мужа всего в крови. У него свисали ноги из окна, он держался за подоконник, а я пыталась его спихнуть. Полицейские оттащили меня от окна и втащили в квартиру мужа, задержали его и начали в нашей квартире следственную работу. Я этого ничего не помню и знаю все только со слов полицейских и подруги. Она рассказала мне, что сразу после того, как в квартире поднялся крик, оттуда сбежали мужнины тетки, а она сама закрыла за ними дверь и держала при себе ключи, чтобы муж не смог сбежать.
Дети и раньше подпадали под руку мужу, когда он был пьяным и кидался на меня. Но я никогда не думала, что он сможет изнасиловать собственную дочь. Это не помещалось у меня в голове, и следующие месяцы я жила как будто между сном и явью. Я ничего как следует не понимала, в голове была единственная мысль: «Он сделал больно дочке, он тронул ребенка. Меня он трогал, я молчала, но сейчас он должен сесть».
Дочка не понимала, почему папа сделал плохо
Первые несколько дней я очень плохо спала и все делала на автомате. Благо рядом со мной были мама и подруга, которые помогали мне с детьми. Когда на тебя смотрят семь пар глаз, которые не знают, разочаровываться им, плакать или радоваться, и ждут от тебя ответа, — это ужасно. Я, как могла, старалась не передавать негативные эмоции детям, занималась с психологом, чей контакт мне дала Дина.
Моя четырехлетняя дочка после произошедшего будто бы потухла на два месяца. Если раньше, зайдя в магазин, она говорила, что ей все надо и она все хочет купить, то теперь от всего отказывалась. Ей ничего не хотелось. Нам очень повезло со следователем и всем составом полиции. Он дотошно, но при этом очень аккуратно вел допросы дочки. Она не сразу пошла с ним на контакт — боялась мужчин, но на четвертой встрече стала отвечать на его вопросы и раскрываться. Следователь наладил с ней такой контакт, что до сих пор дарит ей по куколке на каждый ее день рождения. Дочка же говорит, что хочет работать в полиции, когда вырастет.
Но сначала ей было сложно на допросах. Мне приходилось делать вид, что не все так плохо, и подбадривать ее, объяснять, что «это надо». Как человек, который уже умеет читать, писать и считать, она понимала, что папа с ней сделал что-то плохое, но не знала что. Больше всего ее волновало, почему папа сделал плохо и почему именно ей. По совету психолога я не давала ей четкого ответа и просто не позволяла зацикливаться на этих мыслях.
«Мама рядом, — говорила я. — Мы вместе пойдем с тобой и со всем разберемся»
На этой фразе мы потихонечку двигались вперед. Дочка работала со многими психологами, но больше всего ей помогла специалист из Америки Жанна Медияр, которая работала и с ней, и со мной долгих три года.
Бакытжан три месяца пробыл в следственном изоляторе. В марте 2021 года состоялся суд, где его признали виновным в совершении насильственных действий сексуального характера против несовершеннолетней и приговорили к 20 годам заключения. Он не признал своей вины и в ходе суда повторял, что не делал того, в чем его обвиняют. Но на вопрос судьи: «Зачем вы заперлись в ванной?», — ответил, что хотел смыть сперму. По идее же, если он не совершал преступления, смывать биоматериал ему не надо было. Мне показалось, что на этом месте он прокололся.
Суд из-за постковидных ограничений проходил онлайн, и вживую я его на заседании не видела, но до этого несколько раз виделась с ним в рамках следственных мероприятий. На первую встречу я думала взять с собой топор: я хотела его убить.
Я пыталась пнуть и укусить его, даже несмотря на наличие вокруг него конвоя, — мне просто хоть как-то надо было выпустить все то, что было внутри. Но на последующую очную ставку я пришла совершенно спокойная. Дождалась, пока выключится камера, снимавшая нас, и только тогда схватила каску сотрудника со стола и принялась бить ею Бакытжана. Сотрудники стали его закрывать от меня, а на мои вопросы, зачем они его защищают, отвечали, что он им нужен живым и невредимым на судебном заседании.
В прошлом году я узнала, что в 2024-м он умер в колонии. Я не знаю подробностей того, как это произошло, — были ли у него проблемы со здоровьем или его так «наказали» в тюрьме. Так как мы не были официально расписаны, мне эта информация была недоступна, но я попытаюсь выяснить подробности с помощью адвокатского запроса. Когда я узнала о его смерти, я ничего не почувствовала. Меня только злит, что я не успела лишить его родительских прав и у детей осталась его фамилия.
Сгоревший дом
Еще со времен аварии я была по горло в долгах и потом стала отдавать все свои деньги на обучение старших детей. Я перестала тянуть съемную квартиру, и Дина устроила нас с детьми в кризисный центр для жертв домашнего насилия. С руководством центра у нас не сложились хорошие отношения: они настаивали на том, чтобы их подопечные снимались для их ютуб-канала, а мне не хотелось заниматься попрошайничеством.
Но долго мучиться в кризисном центре нам не пришлось: в марте 2022 года другой благотворительный проект помог мне приобрести дом в Алматинской области. Мы к тому моменту уже имели небольшой доход и могли жить независимо — я стала продавать выпечку собственного производства, а старший сын устроился на работу курьером. Но и в новом доме нас преследовали несчастья. Сначала среди ночи приехала грузовая машина и выбила ворота, затем неизвестные выбили нам окна. Мы уверены, что это были родственники мужа: еще когда мы жили в городе, они не раз сыпали проклятиями в наш адрес.
Они приходили к нам во двор, спрашивали у дочки, помнит ли она отца, отчего ту бросало в мандраж. Присылали мне фотографии половых органов с разных телефонов, звонили мне и утверждали, что я вру, ребенок мой врет и я сама подложила мужу ребенка, чтобы выставить его виноватым. На майских праздниках мы с детьми поехали в торговый центр, а по возвращении обнаружили, что, пока нас не было, наш дом сгорел. У нас не было газа, электропроводка работала нормально, и возможность самовозгорания я не рассматриваю. Я уверена, что это был поджог, но доказать не могу: на улице не было камер. Генерал полиции, на имя которого я написала заявление, честно посоветовал мне: «Ничего не докажете, ноги в зубы — и уезжайте куда подальше».
Мы так и поступили: уехали подальше от Алматы в другой город, продав участок за сумму в три раза меньше, чем та, что была у нас в сертификате на приобретение дома. Мы поселились в съемной квартире, но и там нам разбили окна. Тогда мы переехали в третий город и разместились в кризисном центре. В итоге мой старший сын решил, что жить там ему не позволяет гордость, скопил денег и перевез нас на съемную квартиру. Из нее, узнав, что мы за семья, нас выгнал хозяин, но мы нашли другую. Думаю, что в Алматы детям бы пришлось нелегко. После того как посадили Бакытжана, многие мамы забирали своих детей с детской площадки в нашем дворе, когда туда приходили мои дети. Многие их друзья перестали с ними играть.
И даже здесь, в другом городе, сверстники детей знают, из какой они семьи. Недавно в школе моих средних дочку и сына спросили, где их отец. Они ответили, что он умер, а одноклассники уточнили — умер в тюрьме. В кризисном центре детей тоже дразнили, что их отец зэк. Поэтому, когда им было 10 и 12, я поговорила с ними и рассказала, как все было на самом деле.
Когда произошло изнасилование, им было 4 года и 6 лет. Сын понимал, что отец в тюрьме, но не знал, из-за чего. Дочка, хотя это с ней самой произошло, она ходила на допросы и несколько лет занималась с психологом, тоже в силу возраста тогда немного по-другому все воспринимала. Когда же я ей рассказала обо всем подробнее, она на неделю замолчала, совсем со мной не разговаривала, а потом подошла ко мне и к брату, обняла нас и сказала: «Спасибо».
Со старшими детьми все по-разному. Старший сын меня во всем поддерживает, он мой главный помощник. А старшая дочка прервала со мной всякий контакт и съехала от нас.
Сказала: «Если бы твой выбор упал на другого мужчину, этого ничего бы не случилось»
Я признаю за ней право выбора, говорю ей: «Знай, что можешь позвонить мне и приехать в любое время суток, когда будешь морально к этому готова». Моя дочка права: этого ужаса не произошло бы, если бы я решилась уйти от мужа раньше. Но я надеюсь, что со временем, может быть, сама став мамой, она меня поймет.
Я думала, что никогда не пойму выбор своей матери — оставаться с человеком, который избивал ее и ребенка. Но теперь я лучше понимаю обстоятельства, в которых она выросла, и то, как они ее сформировали. Она думала, что ей ничего другого не остается, кроме как улыбаться на публике и строить из себя хорошую жену. Я выросла с такими же установками. И вот куда меня это привело.
Моя мама понять меня при этом не смогла. Осознавая, что это дело окажется резонансным, она спросила у меня, точно ли я не хочу забрать заявление на мужа, чтобы не «позориться на всю страну». В этот момент мне стало очень больно и обидно. Я за многое благодарна своим родителям, я их не забываю, но в тот момент решила, что это конец. Меня больше не волнует их мнение и мнение общества, главное — это будущее моих детей.
Моя мать была права в том, что дело окажется резонансным и я столкнусь с осуждением. Мне бы хотелось, чтобы это было не так, и женщины поддерживали друг друга, а не смешивали с грязью. Но все рты не закроешь, а это моя жизнь. Люди бы поняли меня лучше, оказавшись на моем месте, но я никому этого не желаю. Поэтому я открыто рассказываю о пережитом, чтобы другие женщины раньше уходили от своих абьюзеров и не ждали, пока насилие коснется их детей. В свои 43 года я поняла, что женщина должна что-то только себе и своим детям, а обществу она ничего не должна. Нельзя терпеть насилие — себя надо беречь.
«Главное — мы живы и здоровы»
Сейчас я работаю на нескольких подработках — убираю дома и работаю в пекарне. Мне очень помогает мой старший сын. Но денег все равно не хватает. После скачка цен мы переехали из городской квартиры в область. За аренду текущей квартиры я отдаю 250 тысяч тенге (почти 45 тысяч рублей по текущему курсу. — Прим. «Холода»), плюс еще оплачиваю коммунальные платежи. Пособия на детей покрывают только треть этой суммы. На одно детское пособие новорожденному можно купить разве что две большие пачки памперсов и банку смеси.
Я пыталась получить золотую подвеску «Алтын алқа» (награда Республики Казахстан, которая позволяет многодетным матерям обзавестись собственной жилплощадью. — Прим. «Холода»), писала в аппарат президента, но мне ее не дают из-за отсутствия прописки. А прописаться у нас в городе стоит 110 тысяч тенге. Такую сумму я никак не могу отдать.
При этом, как бы это ни было накладно, я стараюсь не отказывать детям в их потребностях. Например, они все вместе ходят на занятия по шахматам. Для детей вся эта история не прошла бесследно: у всех них очень обострилась бдительность. Они не разговаривают с незнакомцами и опасливо относятся к мужчинам. Например, не заходят в автобус, если видят, что там все пассажиры мужчины, а дожидаются следующего, где будут и женщины. Особенно ярко это проявляется у дочки. Недавно она пошла домой к подружке, и у лифта они встретились с соседями-мужчинами. Моя дочка сказала им проходить вперед, попросила подружку дождаться лифта после них и позвонить своей маме, сказать, что они поднимаются и совсем скоро будут. Та потом рассказала мне, что это ее очень удивило. «Соседи эти безобидные, у них у самих дочки», — сказала она мне.
Когда дочке было семь лет и мы с ней еще обстоятельно не поговорили о произошедшем, у нее постоянно случались истерики. Она все воспринимала в штыки, ревела, била посуду и сама не знала, что с ней происходит. Говорила мне, когда я прижимала ее к себе и успокаивала: «Мама, я, наверное, схожу с ума». Психолог объяснила мне, что это нормально — выплеск эмоций. Сейчас же она живет полноценной жизнью и истерик у нее не случается.
Дочка ходит на шахматы и гимнастику, любит рисовать. Мы всегда покупаем ей альбомы. Раньше картинки, которые она рисовала, были неприятные.
Светлый дом и черные тучи, семья — дети, мама, папа. Все фигурки разноцветные, а папа — черный
Сейчас такого нет, все мотивы жизнерадостные, цвета — яркие и насыщенные. Первое время после произошедшего мне тоже было очень тяжело, я себя гнобила, хотела спиться или повеситься. Однажды в кризисном центре даже достала веревку, но кто-то из детей постучался в комнату, и мне пришлось ее спрятать. Больше я к этому не возвращалась. Сейчас мне уже спокойнее, дети все понимают, говорят: «Главное — мы живы и здоровы».
У меня единственная мечта — построить дом, чтобы у детей было место, откуда они могли бы оттолкнуться. Двери которого останутся открыты для них всегда, даже когда у них уже будут свои семьи. Это раньше у меня было желание поскорее умереть, теперь я уйду только после того, как отнянчу внуков и правнуков. Дина подарила нам картину «Три сестры», а у меня как раз три дочки. Я мечтаю однажды повесить ее на стену собственного дома, так чтобы и старшая ее увидела.
