Моя мама покончила с собой у меня на глазах
Мне было 7 лет. Я не смогла ее спасти и всю жизнь винила себя в ее смерти
Марии Ивановой из Челябинской области было семь лет, когда ее мама умерла от преднамеренной передозировки снотворным у нее на глазах. Соседи и бабушка не раз говорили о том, что, позови девочка тогда на помощь, ее мама осталась бы жива. Все последующие годы Мария была уверена, что совершила страшное преступление. И только сейчас, в 31 год, после нескольких лет в терапии Мария освободилась от чувства вины. Она рассказала «Холоду» свою историю.
Мамы больше нет
19 мая 2001 года мне было семь лет. Мы с мамой и папой жили в частном доме у Симской станции, в семи километрах от города Сим в Ашинском районе Челябинской области. Мой папа был местным авторитетом: он держал стоянку для фур на выгодной точке на трассе М5, параллельно занимаясь разными махинациями. Как он рассказывал, он приторговывал краденым топливом и подделывал гостиничные чеки. Водители фур предъявляли их начальству, а сами спали в машинах и прикарманивали командировочные. Позже отец открыл в городе автомойку и шиномонтажную.
В день смерти мамы папа отсутствовал по своим делам, а мы с ней поехали на автобусе в город. Заглянули на рынок повидаться с бабушкой, которая там работала, а на обратном пути зашли в аптеку и магазин. Что мама купила в аптеке, я не видела, но в том, что с прилавка в магазине она взяла именно пачку сигарет, я была уверена.
Для меня это было удивительным. Сигарету в маминых руках я видела только однажды, когда мы были в гостях у ее подруги, а так обычно она не курила. «Мам, ты сигареты купила?» — спросила я ее. Она сказала, что мне показалось, и это меня удивило еще больше. Этот эпизод стал первым звоночком маминого необычного поведения в тот день.
Приехав домой, я села смотреть мультики и не обращала внимания на то, чем была занята мама. Но тут она вбежала домой со двора, схватила ручку и бумагу, что-то быстро написала и опять убежала во двор. Она вела себя громко и неуклюже, как будто торопилась. И это меня насторожило — обычно она такой не была и по дому не бегала.
Я вышла на террасу и увидела, что мама стоит у бани, держится за дверь и шатается. Я спросила, где лежит какая-то игрушка, чтобы услышать ее голос. Мама мне ответила, я пошла домой искать эту игрушку, но ощущение, что что-то не так, меня не оставляло. Я снова вышла во двор. Мамы там не было. Я догадалась, что она зашла в баню, подошла и через щель в двери увидела, что она лежит на полу.
Хотите рассказать свою историю «Холоду»? Напишите нам!
Я зашла и стала звать: «Мама, мам». Но она не откликалась и лежала без движения. Глаза ее были открыты и смотрели в одну точку. Я решила, что маме поможет чай и маленькая иконка с нашей кухни, и побежала в дом за ними. Поставила на пол икону и пыталась напоить маму чаем, как вдруг она закричала и потянулась ко мне рукой.
Я испугалась, выбежала из бани и побежала к срубу второго дома, который папа строил на участке. Мне было страшно, я не понимала, что происходит, и так и осталась стоять у сруба, пока не увидела, как к нашему участку сворачивает папина машина. По ощущениям я провела у сруба всего 15 минут, на самом же деле прошло несколько часов.
Я побежала к папе, крича, что маме стало плохо в бане. Он оставил машину на мостике перед нашим двором и бросился туда. Я побежала за ним и еще удивилась тому, насколько быстро бегает папа. Дальнейшее я помню только фрагментами.
Помню, папа вынес маму, положил ее на заднее сидение машины и повез в больницу. А я осталась сидеть на крыльце дома. Ко мне прибежала моя подружка, пришли соседи.
Один сосед спросил: «Что же ты меня не позвала? Я был во дворе, слышал, вы там топчитесь…»
На закате вернулся папа. Он сидел на пассажирском сидении, за рулем его машины был его друг. Мне показалось, что сзади сидит мама. Радостная, я бросилась к машине и только тогда разглядела, что там не мама, а бабушка.
Когда они вылезли из машины, папин друг сказал мне: «Мамы больше нет». И на этом мои воспоминания обрываются.
Шрам в виде «косички» на горле и груди
Мама покончила с собой — выпила 30 таблеток снотворного и запила их алкоголем. В бане нашли пустую упаковку таблеток и бутылку водки. У нее в кармане куртки были и две предсмертные записки. В одной мама просила никого не винить в своей смерти, вторую бумажку папа сжег. Моя бабушка потом утверждала, что она была адресована папе и написано там было «Какая же ты сволочь!» Но я не уверена, что она могла знать содержание записки.
Я помню подготовку к маминым похоронам. У мамы было вскрытие, после него нам вернули ее тело со страшным шрамом на горле и груди. Ее зашили грубым стежком — шрам был похож на косичку. Согласно деревенской традиции, мама пару дней лежала в гробу у нас дома, к ней приходили прощаться знакомые и соседи. Мои тети (папины сестры) пытались скрыть шрам с помощью платочка, который повязали ей на шею, но я все равно его увидела — зрелище это было страшным.
Не знаю, как это работает с точки зрения физиологии, но иногда у мамы размыкались губы. Мне каждый раз казалось, что она ожила, что она вернулась. Тети закрывали ей рот и объясняли мне: «Нет, Маша, она не живая и больше к нам не вернется».
Папа был «размазан» горем и очень злился на маму. Однажды, когда я заплакала и стала говорить, что хочу к маме, он закричал, что она сама захотела от нас уйти и поэтому плакать по ней не надо. Но он сам много плакал, а в день маминых похорон в бешенстве опрокинул тяжеленную советскую стенку с посудой и книгами. Я была во дворе, слышала грохот и битье посуды.
В тот же день, перед тем как гроб с мамой отнесли на кладбище, я устроила сцену. Мы с папой и его сестрами сидели по одну сторону гроба, бабушка (мамина мама) — по другую. В какой-то момент в присутствии гостей я стала кричать на бабушку, что это она виновата в маминой смерти.
Дело в том, что бабушка всю жизнь враждовала с моим отцом. Она рассказывала маме и мне о нем всякие гадости и с неудовольствием говорила, что я с каждым годом становлюсь все более похожей на отца.
В день маминой смерти, как раз в то утро, когда мы приехали к ней на рынок, она рассказала маме, что видела папу пьяным в компании другой женщины. Я думала, что именно это могло сподвигнуть маму отравиться. Папа тем временем утверждал, что ни пьяным, ни с какой-то другой женщиной не был, и я ему верила. В то утро несколько человек видели его трезвым за рулем. В ответ на мои обвинения бабушка встала и молча вышла из комнаты.
«Сбежала к Ваське»
О маме у меня осталось мало воспоминаний. Помню только, что я часто делала ей массаж спины. Она меня хвалила, говорила, что у меня сильные руки и я отличный массажист. Почему-то еще осталось в памяти, как мы с родителями поехали в лес на папином тракторе. По дороге была большая канава, мама побоялась переезжать ее на тракторе, слезла с него и стала обходить ее пешком, а мы с папой поехали так. Она еще бросила нам вслед: «Да ну вас!»
Ее образ я реконструирую только за счет видео и фотографий. Понимаю, что она была красивой женщиной — у нее были светлые волосы, короткая стрижка и карие глаза. Достаточно редкое сочетание. На фотографиях и при съемке она всегда улыбалась, а еще очень стильно одевалась. В 1990-е и 2000-е годы она носила иностранные бренды, у нее были футболки Lacoste и тренч Max Mara.
Мама предпринимала попытки покончить с собой и до 19 мая 2001 года. Я подслушала, как папа рассказывал, что незадолго до этого вытащил ее из петли. В начале мая родители были на свадьбе знакомых, на видеосъемке видно, что у мамы на шее следы, как от удушья. Моя тетя спросила у нее, что это такое, и она ответила, что поцарапалась, когда подвязывала куст малины. Другие родственники говорили, что и раньше она резала вены, но я не знаю, можно ли им верить, так как шрамов на руках у мамы не было.
Я пыталась понять, что же произошло с мамой, почему она была несчастна. Общалась с ее двоюродной сестрой, с которой они в детстве были очень близки, и узнала про маму, что она была травмированным ребенком.
Дедушка, мамин папа, был военнослужащим, и, когда мама была маленькой, его с семьей командировали в украинский город Николаев. Как во всяком гарнизонном городе, там было нечего делать, и бабушка стала выпивать. Из-за этого они с дедушкой развелись, и мама вернулась с бабушкой в Сим. Там бабушка стала держать комиссионный магазин, а пить принялась еще сильнее. Детство мамы было сплошным кошмаром.
Бабушка была сложным в общении и нарциссичным человеком. Она критиковала мамину внешность, применяла к ней физическое насилие и однажды выбросила в окно котенка, которого мама принесла с улицы. Но помимо этого она еще и напивалась и зачастую засыпала в коробках у себя в магазине. Маме приходилось ее оттуда тащить домой.
Чтобы поскорее выбраться из дома, мама в раннем возрасте уехала жить к моему папе. Он был бывший самбист и бандит. Он защищал маму от бабушки, считал, что та неправильно к маме относится, и свой переезд к папе мама называла побегом. В письме двоюродной сестре так и написала, что «сбежала к Ваське».
Мамин поступок бабушка не одобрила, но их общение на этом не прекратилось. Они втроем постоянно воспроизводили психологический треугольник, в котором мама занимала роль жертвы, бабушка — агрессора, а папа спасителя. И они еще периодически все там менялись местами.
Незадолго до маминой смерти у родителей в отношениях произошел разлад: папу видели в компании молодой девушки, чуть ли не школьницы. Судя по тому, что мне рассказывали люди о маме, она производила впечатление открытого человека, всегда улыбалась, и у нее были близкие подруги. Но даже им она не рассказывала о проблемах в браке и держала все переживания в себе. Она заводила разговоры с папой о том, что хочет от него уйти, но он отрицал, что видится с другой женщиной, говорил, что любит маму и не собирается ее отпускать (обо всех этих обстоятельствах маминой жизни я узнала намного позже из разговоров с ее двоюродной сестрой).
Думаю, мама понимала, что никуда ей от папы и его авторитета не деться, и не нашла иного выхода из этой ситуации.
Чувство вины всегда со мной
Долгие годы в моей семье было не принято говорить о том, что сделала мама. Когда я пыталась заговорить об этом с папой и спрашивала его о второй записке, он меня отвечал: «Вырастешь — поговорим».
Мои тети и вовсе не верили, что такое решение мама могла принять сама, и искали чужое вмешательство. Они думали, что на маму навели порчу те, кто завидовал состоятельности нашей семьи. «Так не может быть, они были такими счастливыми», — повторяли они про родителей. Одна из теток водила меня к бабкам-гадалкам. Те утверждали, что маму сглазили и, пока она умирала, рядом сидел черт.
Бабушка тоже не распространялась о причинах маминой смерти и только с досадой повторяла: «Ну что ты тогда никого не позвала? Позови ты кого, возможно, твоя мама была бы жива».
Правда, выслушивать такое мне пришлось только в первые дни после маминой смерти. Общение с бабушкой мы возобновили только через семь лет после маминого ухода. После похорон отношения папы и бабушки совсем испортились, папа перестал возить меня к бабушке, и она тоже не стремилась со мной общаться. Но ее вопрос: «Почему ты никого не позвала?» жил со мной 24 года.
Я думала, что совершила самое страшное преступление — позволила маме уйти
Как могла, я старалась вытеснить чувство вины из своего сознания, но сделать это мне не удавалось. Оно всегда было со мной, пусть и в «спящем режиме». Мне было тревожно рассказывать о смерти мамы, потому что я ждала, что за этим последует вопрос, которого я боялась как огня: «А что ты никого не попросила помочь?»
Чтобы уберечь меня от лишних расспросов, родственники посоветовали мне рассказывать, что мама умерла, потому что болела. И я с радостью бы так и делала, но в школе все были в курсе, что произошло.
Одноклассники относились ко мне с сочувствием, никогда не дразнили меня и не заговаривали о случившемся. Только однажды одна девочка сказала мне: «Ну и дура твоя мама, что так сделала». Я подошла к ней, с размаху съездила ей рюкзаком по лицу и сказала не сметь так говорить про маму. Но это была единственная подобная ситуация.
Я стала часто ловить себя на мысли, что мне одиноко. Все лето после маминой смерти я провела с папиной сестрой. Она решила поддержать нас и переехала к нам из Челябинска. Когда папа ночью уезжал на разборки, она оставалась со мной. В сентябре я пошла в первый класс и почти сразу заболела скарлатиной. Полтора месяца пролежала дома, и тетя была со мной. А когда я выздоровела, она уехала.
По ночам я оставалась дома одна, просыпалась и понимала, что рядом никого. И дальше, когда я росла, я понимала, что у меня есть папа, с которым у меня хорошие, крепкие отношения, друзья, родственники, но я все равно часто чувствую себя одинокой.
Папу «заказали»
Поговорить с папой о причинах маминой смерти нам так и не удалось. Через несколько лет он женился во второй раз, и, когда мне было 14 лет, у меня родился единокровный брат. Папа стал выпивать: каждые два месяца он уходил в запой на несколько недель и не возвращался домой. Параллельно у него начались проблемы на трассе. Он рассказывал мне, что у него пытались забрать его участок. Он и правда находился в очень выгодном месте, туда приезжало очень много фур, и доходы были с него хорошие.
Папа постоянно ездил на какие-то разборки и с кем-то дрался. Мне то и дело звонили в школу, докладывали, что папа лежит в больнице: то с разбитой головой, то со сломанным ребром или ногой. Однажды к нашему дому подъехало множество машин, из них повылазили мужчины с пистолетами и дубинками. Папа вышел к ним с ружьем в руках, они поговорили, и те уехали.
В детстве мне казалось, что мой папа очень крутой. Он был моим защитником — в школе меня не трогали заядлые хулиганы, потому что знали, что дочь такого человека трогать нельзя. Мне нравилось, что в городе про него говорили, что он настоящий работяга.
Когда я подросла, стала понимать, что у папиной предприимчивости есть и изнанка. Он был жадным до авторитета и власти, всегда хотел что-то доказать людям вокруг, готов был за это бороться и драться. С папиной деятельностью меня примиряло то, что он не занимался совсем уж страшным бандитизмом. Не грабил ларьки и не занимался рэкетом. Но все-таки мне было тяжело узнавать, что папа в очередной раз в больнице, находить дома его окровавленную одежду и видеть, как разборки происходят во дворе нашего дома.
Один раз, когда папа напился, он рассказал мне, что его «заказали» и скоро убьют. Мне тогда было 16 лет, и, хоть я и понимала, что такой образ жизни папу ни к чему хорошему не приведет, подумала, что это просто пьяный бред. Я попросила его никогда больше мне такого не говорить. Но вскоре после этого разговора я поняла, что папины опасения были ненапрасными: его тело нашли в лесу близ нашего города.
Как мне рассказали, в ту ночь он спал у себя в вагончике на трассе. К нему вошли несколько человек из тех, что приезжали к нам домой с пистолетами, и избили его битами до смерти прямо на кровати.
Одним из убийц был дядя Веня. Мои родители дружили с ним и его женой тетей Таней семьями, папа был крестным их сына. После смерти мамы тетя Таня с дядей Веней расстались и папа на какое-то время стал встречаться с тетей Таней. Так дядя Веня стал папиным врагом.
Его в итоге посадили за это убийство, и несколько лет он точно отсидел, но сейчас уже на свободе и живет обычной жизнью — я видела фото с ним в соцсетях.
Смерть папы я пережила по-другому, чем уход мамы. Мамину смерть нельзя было обсуждать, очень многое осталось тайным. Кого винить в ее уходе — может, меня? Много вопросов осталось без ответов, и мне не с кем было разделить свои переживания. А после папиной смерти вся наша семья объединилась на почве ненависти к его убийцам. Эта злость позволяла нам адекватнее пережить горе: мы много плакали, не замалчивали свои чувства. Да и я была взрослее.
Когда убили папу, я заканчивала девятый класс. Ко мне из Челябинска приехали мои тети, побыли со мной, пока я сдавала экзамены. А потом забрали меня с собой в Челябинск. Одна из них стала моей опекуншей. Десятый и одиннадцатый классы и заканчивала в Челябинске.
Мыслей о родителях стало слишком много
В школе и университете я была активной, постоянно разводила вокруг себя какую-то деятельность, вечно была занята. Мой способ справляться со случившимся заключался в диссоциации и избегании. Мне вроде как не хватало времени на рефлексию и столкновение со своими чувствами.
Но во взрослой жизни я стала понимать: то, что я так резко потеряла маму и папу, не прошло для меня бесследно. Особенно ярко это проявлялось в отношениях с супругом и родительстве. Со своим мужем я стала встречаться в 19 лет, и мы уже 12 лет состоим с ним в отношениях. Все эти годы я очень боялась его потерять. Во мне жил страх, что я с ним сейчас попрощаюсь, а его не станет.
После каждой своей ссоры с ним я была уверена, что он меня бросит. Чтобы загладить свою вину и чтобы он не уходил, я искала способ извиниться, дарила ему какие-то подарки.
C чувством вины у меня всю жизнь были очень сложные отношения. Есть такое предубеждение, что человек, в котором сидит чувство вины, замыкается в себе, не любит себя и постоянно себя винит. У меня такого не было. Наоборот, у меня как будто выработалась аллергия на это чувство. И когда кто-то пытался мне его навязать, сказать, что я где-то была не права, я становилась очень агрессивной.
Думаю, что в глубине души я понимала, что не была виновата в маминой смерти. Я была слишком маленькой, чтобы что-либо предпринять. Но когда я пыталась избавиться от чувства вины, я никак не могла этого сделать. И моя реакция на ситуации, в которых меня пытались выставить виноватой, даже когда это происходило по делу, была очень резкой.
«Только попробуй меня сейчас хоть в чем-то обвинить. Меня уже обвинили один раз, очень несправедливо и очень больно», — говорила я своим поведением
То, что я не умела признавать свою неправоту, сильно влияло на мои отношения с людьми. Я старалась никому не рассказывать о том, как умерла мама, чтобы опять же не столкнуться с вопросом «а почему ты не позвала на помощь?» Даже мои ближайшие друзья до недавних пор полагали, что мои родители погибли в автокатастрофе.
Мой дискомфорт достиг своего пика в 2019 году, когда я родила свою первую дочку Киру. Став мамой, я начала больше думать про свою маму. Я старалась вспомнить, какой она была. И очень боялась, что не смогу быть своей дочке хорошей мамой, потому что мне не с кого брать пример. Однако вскоре я поняла, что страх этот беспочвенный. Те ласка, доброта и любовь, которую я испытывала к дочке, были во мне от мамы. Все это именно она вложила в меня.
Однако от этого не становилось легче. Когда другие родители спрашивали меня, помогают ли мне с дочкой родители и где они, я впадала в ступор. Иногда по щекам в такие моменты катились слезы. По ночам мне снились кошмары про папу: будто я ищу его, нахожу, а он опять теряется. И мне нужно срочно его найти, чтобы он опять не исчез и не умер.
Вот так ночью мне снился папа, днем я думала о маме, а вечерами я сидела и плакала от наплыва чувств. Мыслей о родителях стало очень много, я понимала, что мне их столько не нужно, но отделаться от них никак не могла. И тогда я пошла в терапию.
Я свободна
В терапии я провела четыре года. В самом начале работы с психотерапевтом я не касалась темы родителей — мы работали с тем, что мы с мужем переживали сложный период в отношениях, и обсуждали мои чувства в связи с эмиграцией в Грузию, а потом в Испанию. Когда я впервые рассказала о смерти мамы своей терапевтке, она сказала, что я рассказываю про события того дня так, будто выучила сказку.
Через какое-то время я поменяла специалиста. С новой терапевткой у меня более надежные отношения, и мы с ней стали углубляться в произошедшее. Она позволила мне увидеть абсурдность ситуации, в которой меня, маленькую девочку, обвиняли в смерти матери.
Моей дочке сейчас шесть лет, почти столько же, сколько было мне, когда не стало мамы. Я наблюдаю за Кирой и понимаю, каков ребенок в этом возрасте. Он еще очень маленький. Невозможно ожидать, что он будет знать, что делать, если его мама будет лежать на полу и молча смотреть в одну точку.
Но для того, чтобы понять все это, прислушаться к своей терапевтке и впервые посмотреть на случившееся глазами взрослого, а не ребенка, мне потребовалось 24 года, четыре из них — в терапии.
А еще я проделала целое детективное расследование с помощью ChatGPT. Из-за того, что я долго вытесняла события того дня из своей памяти, многие события я помню неточно или ошибочно. Как будто это и правда была чужая сказка, произошедшая не со мной. Например, я думала, что папа вернулся домой почти сразу после того, как я выбежала из бани, и потом провел в больнице совсем недолго. Я помнила, что он вернулся на закате, и думала, что закат был где-то в пять часов вечера. А ChatGPT помог мне узнать, что на самом деле 19 мая 2001 года солнце село гораздо позднее.
Также он расписал мне по пунктам, что происходит с организмом человека, который выпил 30 таблеток снотворного. Я поняла, что маме нужна была серьезная медицинская помощь в течение получаса-часа после отравления. А она вбежала домой за ручкой и бумагой и оказалась в поле моего зрения, уже будучи отравленной. Даже если бы тогда я вызвала скорую, ее вряд ли бы спасли. В нашем городе и тех условиях, которые были, ее вряд ли бы откачали.
Осознание того, что в данных обстоятельствах маму вряд ли бы спас даже взрослый, что уж говорить о ребенке, меня освободило. Я наконец-то перестала винить себя и как следует разозлилась.
В первую очередь на маму — что она выбрала такой негуманный способ покончить с собой: убила себя на глазах у собственного ребенка
Я очень ярко переживала то, что мама меня предала и бросила. Мне всегда помогает писать в такие моменты, и я писала ей гневные, матерные письма. Оскорбляла ее и очень много плакала.
Во вторую очередь я разозлилась на родственников за вопрос: «Почему Маша не помогла?» Меня злило, что они навязали мне чувство вины за то, что никогда не было моей виной, а было маминым осознанным решением. Я также злилась на то, что они молчали и не помогли мне как следует пережить мою потерю.
Когда я прожила эти эмоции, почувствовала облегчение. Злость отступила и освободила место для любви и сострадания. Сейчас я не испытываю к маме никакой злости и просто очень сожалею, что она не смогла найти поддержку и придумать другой выход из своей ситуации.
Любви в моем сердце стало больше не только для мамы, но для всех. Раньше, когда меня пытались в чем-либо обвинить, я злилась до такой степени, что меня могло начать трясти. Сейчас же я реже злюсь и проявляю агрессию, могу лучше справляться со сложными чувствами. И я этому несказанно рада.
Мои домашние тоже замечают перемены во мне. Муж недавно сказал мне, что раньше я всегда была «заряжена»: легко раздражалась и выходила из себя. Сейчас же он говорит, что чувствует от меня гораздо больше понимания и любви, — я будто расслабилась.
Недавно мы завели пса. Он лучший песечка на свете, и ему перепадает море любви. А я наконец-то свободна. Я больше себя не виню и мне не стыдно рассказывать о прошлом. Это моя жизнь и история — такая уж как есть.
